Бессарабия — кровь пульсирует в жилах. Виноградное вино, черноглазые молдаванки, цыгане, виноградная лоза, лаутары, кодры, най, флуер. Кишинёв.

«Первое, что бросилось мне в глаза, были шинки и мелочные лавки, почти во всяком доме на окошках стояли в бутылках вино и водка, а на широких оконных ставнях табак, сера, гвозди, дробь, верёвки, мешти, кушмы, кошковал, масло… Встречал повсюду русских, молдаван, греков, сербов, болгар, турков, жидов и пр.» — Писал в бытность «солнца русской поэзии» в Кишенёве Александр Фомич Вельтман.

Нынче ни болгар, ни греков, ни турок, ни сербов, ни жидов. Все правоверные жиды давно в Израиле или Штатах.

Но теперешний Кишинёв — всё же осколок великой Бессарабии, с остатками былой роскоши русского архитектора Александра Бернардацци. Строгий ампир и барокко, опочившие на здании Почтамта, Примэрии, продираются сквозь завитушки шелковицы, почерневшей от спелых ягод.

Да и в самом имени смешалась Бессарабия, итальянцы, греки, русские. Вот эта вычурная эклектика — и есть Кишинёв. Город напоминает национальный орнамент, вышиванку или кружевную скатерть, которую очень за дорого можно прикупить на местном блошином рынке, что насупротив Национального театра.

— Бери, — говорит загорелая коренастая молдаванка и начинает в подробностях рассказывать мне, зачем русские покупают эту скатерть. — Они ставят на неё самовар и пьют чай. Русских хлебом не корми, дай им чаю напиться. Пьют они помногу, пока чай из ушей не пойдёт обратно!

Полчаса препираний, и я, наконец, соглашаюсь с ней: да, русские, они такие, самовары, водка, арбуз…

Кишинёвский орнамент напоминает следы сарацинов на Сицилии: чересполосица, иной раз очень вычурная до приторности. Но всё же декор очень просторный домашний, уютный и полосатый, как ночная пижама.

Кишинёв упорно разрушали в советское время: Триумфальная арка (Святые Врата) смотрят в недоумении на административный кирпич парламента, словно бывший генерал-губернатор Воронцов на Воронина (или как там его?) или памятник Штефану чел Маре (он же Штефан Великий) на теперешние офисы.

Впрочем, что Кишинёв с его красотами, в Молдове есть ещё одно заповедное место, куда ступала нога чиновника Коллегии Пушкина.

В Кишинёве, как пишут матёрые пушкинисты, сгущая краски, «опальный» Пушкин подружился со своим ровесником Иваном Ралли, который зазвал приятеля в имение своего отца Ралли-Арборе. Вот ведь — опала!

Усадьба Ралли в пятидесяти километрах от Кишинёва. Имение цветёт пышным цветом, и каждый год на день рождения Пушкина здесь собирается народ, который нещадно и безжалостно палит солнце русской поэзии. Читают стихи, водят хороводы, поют песня от тумбалалайки до романсов на стихи отца-основателя. Но главное, пьют молодое молдавское божоле! Вино приносят в безразмерных полосатых, словно здание Национального театра, авоськах потомки местных крестьян, которые не дали времени и беспамятству надругаться над имением.

И лица их темны от загара, простые и грубые, но чистые, как будто земля, родившая виноградную лозу. Небольшого росточка дядечка с кустистыми бровями, в рубашке и в шляпе, почти цыганской, вино почти даром, но при этом приговаривает. Если ты молдаванин, то расскажет, как кот учёный, что белого вина у него нет. Потому как осень, свадьба, сына женим. А если ты русский, то вспомнит, что служил где-то под Херсоном…

А потом под неотвязный визг тумбалалайки начинается всеобщая кустурица. Весь скверик, усыпанный телами павших на поле брани молодого божоле, и теми, кто ещё держится в седле, пускается в пляс. Тут же, совсем осовевший, молдаванин в феске, изображавший час тому назад из себя турка, который заваривал кофе по-турецки, говорит, грустно качая всё той же феской:

— Вот у молдаван всё так, чем бы мероприятие ни начиналось, а кончается одинаково: пьянкой!

— Это ничего, — говорю икающему от радости молдавскому турку, — у русских после пьянки следует по обыкновению «драка»!

Мы смотрим друг на друга влюблёно и пьём за дружбу!

Под кизиловым деревом на скамеечке сидит дородная, широкая, что твоя степь, крестьянка в цветастом халате и разливает божественный нектар из ведра черпаком. И это — высшее проявление народной любви к поэту.

Поляна вместе памятником пьёт, пляшет, поёт, но строго в 18.00 без мордобоя и криков «ты меня уважаешь» все убираются восвояси. И это странно и необычно.

Хотя почему странно? Ведь именно в Долне Пушкин повстречал Земфиру и потом написал «Цыган». Пушкин повстречал здесь любовь. Любовь очень хорошо рифмуется с Молдовой. Да чего там? Молдова в переводе на русский и есть любовь!

Игорь Михайлов
Женский журнал Суперстиль 11.09.2014